Страницы

Страницы

пятница, 17 июля 2020 г.

О съёмках фильма «Они сражались за Родину»


Фильм «Они сражались за Родину» по одноимённому роману Михаила Александровича Шолохова снимали в Клетском районе Волгоградской области, на месте реальных событий.
Во время съёмок выяснилось, что земля хранит на себе рубцы, оставшиеся со времён Сталинградской битвы, - реальную линию обороны наших частей, в которой и снимались актёры. Чуть копни в том месте землю поглубже и обнаружится гильза или осколок снаряда. 
Не одна земля хранила память о войне. Выяснить это помог обыденный и совсем мирный случай – председатель колхоза попросил режиссёра поделиться досками, которые Бондарчуку выдали для декораций. В тот момент никто ещё не знал, что дело закончится неожиданным образом и заставит вспомнить годы лихолетья.
Обо всём этом читайте в рассказе члена ВООО «Союз военных писателей» и члена Творческого объединения художников России Геннадия Антюфеева.

Геннадий Антюфеев
ВОТ ТАКОЕ КИНО…
Рассказ

В далёком уже 1974-ом году началась в стране подготовка к тридцатилетию разгрома Советским Союзом фашистской Германии и к юбилею М.А. Шолохова. Планировалось множество мероприятий к этим датам: встречи с ветеранами, торжественные вечера, концерты, выпуски книг.
Среди материалов, приуроченных к победе и предложенных режиссёру Бондарчуку для фильма о Великой Отечественной, Сергей Фёдорович выбрал роман «Они сражались за Родину». Обратился к Михаилу Александровичу за разрешением экранизировать его произведение. Тот согласился, но потребовал, чтобы съёмки проходили в донских краях, описанных в книге.
Была выбрана станица Клетская, где гремели бои на дальних подступах к Сталинграду, сохранились затянутые временем и травами окопные линии, воронки от взрывов.
По станице и окрестностям поползла молва о том, что у них будет сниматься кино. Мало кто верил в слухи: зачем артистам ехать в такую глушь? Но когда в Клетскую стали завозиться строительные материалы, прибыл специально сформированный для батальных сцен полк, подъехали актёры, гримёры, осветители и прочий люд, необходимый для создания ленты, казаки поняли, что картины создаются не только в Москве…
Александр Сергеевич Топилин, председатель местного коллективного хозяйства «Красный Октябрь», каждый раз тяжело вздыхал, с завидкой смотрел на кубометры сосновых обрезных пластин: из них можно построить курени и птицефабрику, о которых мечтает несколько лет. Гадал: зачем столько дерева киношникам? Если после них что-то останется, обязательно выпросит для колхоза! Соседи, что побогаче, и клубы, и фельдшерские пункты, и жилые дома возводили. Его же «Красный Октябрь» обходился спиленными близ Дона дубами. А кривые и горбатые доски из них годятся только для полов коровников. Одним хороши: долго лежат.
Как-то проходя мимо места зависти, увидел Бондарчука, разговаривающим с рабочими, что разгружали новую партию древесины. Улучив момент, поздоровался, представился и спросил:
– На што вам столько лесу, Сергей Фёдорович?

– Построим хутор и будем в нём снимать фильм. Сооружать много придётся. И дома, и сараи, заборы. Окопы, траншеи… Боюсь, не хватит тёса. Как бы не пришлось дополнительную заявку писать…
– Кино, значит, про войну?
– Про неё, проклятую.
– А с хутором-то вашим что будет?
– Бомбить станем, из артиллерии обстреливать…
– По-настоящему? – не поверил колхозник.
– Мы – не театр, у нас всё подлинное: и танки, и самолёты, взрывы, огонь…
– И вами же построенное разрушите?
– Мало того, ещё и сожжём…
– Спалите, стало быть, и хаты?
– Возможно, какие-то останутся…
– В общем, после вас живых досок не дождёшься…
Бондарчук улыбнулся:
– Ни живых, ни мёртвых. Вряд ли что уцелеет…
– Мил человек, ты мне всю душу разрываешь! Она, бедная, клочьями разлетится: это сколько же добра погубишь, а?
– Искусство жертв требует.
– Ну не таких же! Я б из твоей сосны людям хаты построил, разрадовал бы их. Не по-хозяйски получается. Не по государственному!
Режиссёр-постановщик, услышав упрёк, нахмурился:
– Выходит, на кинематограф тратиться не стоит? А мне картину как раз государство заказало. И средства на неё выделило.
– Кино я люблю, Фёдорович, и понимаю, что без денег ничего не снимешь… Но как гляну на эдакое богатство – сердце заходится! Доски мне дюже сгодились бы в хозяйстве! Оттого и жалкую по ним. Никак нельзя нам хоть вагон пожертвовать?
– А как же госзаказ?
Председатель призадумался, а потом вкрадчиво произнёс:
– Товарищ Бондарчук, а ежели я пособлю сэкономить – поделитесь стройматериалом?
– Раз поможете, почему же и не поделиться? Колхозное строительство – тоже государственное дело.
– Покажу один хутор. Старинный. Курени там крыты камышом и чаканом, плетни сохранились… В нём никто не живёт. Всё равно мало-помалу разрушится, так пущай послужит заради искусства. Хуторок этот недалеко. Поедем, посмотрим, а? Вдруг подойдёт? Тогда Вы мне лес оставите – землякам добро сделаете. Ну, а коль не сгодится хутор – стройте декорации и жгите, – со вздохом заключил Сергеевич.
Мелологовский доживал век возле Клетской. Уцелев в войне, лишался жителей, которые в поисках лучшей доли переезжали в станицу, а то и в города. Осиротелые куреня крепились, не поддавались непогоде, словно надеясь: хозяева вернутся к родным порогам. За хаты, будто дети за няньку, держались базы, катухи[1] и плетни; разрастались сады, густела некошеная мурава, заволакивая стёжки и большак...
Москвич в удивлении расхаживал по улочкам, потому что во дворах пылали мальвы, радовались солнцу вьюнки, петуньи, лилии… На полянках, возле дворов, вдоль дорог пестрели ромашки, синел цикорий, розовел мышиный горошек, тянул к небу соцветья шалфей. Висели крынки на колышках некоторых оград… Казалось, на какую-нибудь из них вот-вот впрыгнет петух, прогорлопанит звонко, а из-за ближайшего угла выскочит мальчонка, весело спросит: «А ловко мы схоронились?» и зашумит-загудит хуторская жизнь.
Режиссёр и председатель вышли на окраину. Перед ними раскинулась разноцветная степь, которая под ветром перекатывалась травяной волной, белела меловыми отрогами в балках и бугрилась курганами.
– Вам и окопы не придётся рыть по-новому, – промолвил Александр Сергеевич.– Здесь проходила передовая, вот они – ходы сообщений, брустверы… Подшаманить[2] немного, расставить бойцов, технику, вооружение… И – воюйте.
– Да-а, – задумчиво протянул народный артист, – впрямь – готовая декорация. Минимум средств и времени на подготовку. По мелочи кое-что добавить и – снимай! Главное – натура какая! Неужели никто не остался здесь?
– Одна семья живёт на отшибе. Пенсионеры. Не хотят сдвигаться с места, упёрлись и – ни в какую! Гутарят, тут родились, тут и помрём. Хотя нет ни света, ни магазина, ни соседей… А они переезжать не собираются, как ни уговаривали. Может, у Вас получится.
– Что ж, попробую побеседовать с ними.
– Пойдёмте.
Направились к крайней хате.
Хозяин, словно поджидая их, сидел на порожках крыльца, а хозяйка хлопотала под навесом у летней печки. Во дворе вкусно пахло.
– Здорово живёшь, Григорий Карпыч!
– Слава Богу! –  ответил дедок и окликнул жену:
– Бабка, к нам гостёчки пожаловали!
Та как раз из жара вытаскивала чапельником[3] сковороду. Опустила её на металлическую подставку, улыбнулась и стала перекладывать румяные, духмяные пирожки в большую эмалированную миску зелёного цвета:
 – Вовремя! Проходите к столу.
Гости уселись на лавку, покрытую цветастой дорожкой. Старушка засеменила в выход[4], принесла оттуда два бидончика. Наложила из одного крутого, с нежно-коричневым отливом кислого молока, а из другого жирные, охристые сгустки каймака.
– Угощайтесь.
– Можа, по стопарику дёрнем? – спросил Карпович.
– Не стоит перебивать вкус. Объедение! – восторгался постановщик, окуная по очереди в чашки пирожок и с удовольствием вкушая его. Отведав сельской кухни, поблагодарил и вытащил пачку сигарет.
– Да вы ешьте, ешьте, не стесняйтесь, – произнесла довольная похвалой стряпуха.
– Спасибо! Больше не могу, хотя вкуснятина неимоверная! – отозвался Бондарчук, глубоко затягиваясь.
Глядя на него, и казаки задымили.
– Аляксандр, осмелюсь спросить: кого же ты к нам привёл? – поинтересовался старина.
– Ой, совсем забыл представить! Михайловна пирожками отвлекла. Нешто не узнал? Это же Сергей Фёдорович Бондарчук!
– А я гляжу: обличье вроде знакомая… Кино Ваше – «Судьба человека» – сильная![5] До самых душевных глубин доходить и сердцу рвёть. Переживательная картина…  Слезьми изошёлся, когда её смотрел…
А к нам каким ветром занесло? Али казачеством интересуетесь?
 – Фильм будем делать о войне.
Режиссёр стал рассказывать о предстоящей работе и заметил, что хутор прямо-таки предназначен для съёмок. Здесь развернётся сражение, и хотя оно киношное, огонь будет настоящий, дома сгорят.
– Никак нельзя их сохранить?
– Никак.
– Жалко. А нам куды деваться? Детей у нас нет, нет, значит, и притулку. Если б не война да не каторжная работа в колхозе, глядишь, и дал бы Бог ребятишек. А  так… Сироты мы, можно сказать. Не к кому прислониться…
– В квартиру пойдёте?
– Пойти-то пойдём, да кто ж нам её даст?
– Это уже моя забота, – проговорил Бондарчук. – Главное, чтобы вы согласились на переезд.
– Хоть и родные места, а уже тяжко жить здеся. Ни телефона, ни фершалского пункту… До станицы трудно в наши годы шагать… Думали тут помирать, но раз хутор скорее нас уберётся[6], то делать нечего – надо уходить.
– Значит, готовы поменять местожительство?
– Готовые. Нам многого не надо, квартирке однокомнатной рады будем.
– Хорошо. Собирайтесь потихоньку, а я начну хлопотать о новом жилье. Мне как раз в Волгоград надо. Зайду к первому секретарю обкома партии, поговорю с ним.
– Спаси Христос!
– Пока не за что благодарить.
Топилин  от разговора улыбался всё шире и шире и в конце его громко воскликнул: 
– Какое же ты доброе дело сделал, Карпыч! Сам того не зная, помог колхозу.
Когда гости ушли, дед с бабкой стояли в калитке до тех пор, пока режиссёрская «Волга» не запылила по дороге.
– Занятные старики, колоритные, – заметил артист, оглядывая просторы Придонья. – Их самих снять можно. Хотя бы в эпизоде.
Через два дня Сергей Фёдорович сидел вновь за тем же столом, где его потчевали казачьими блюдами, попивал заваренный на донских травах чай и рассказывал о поездке в областной центр:
– Встретился с Леонидом Сергеевичем, побеседовали с ним душевно. Про жизнь, про хорошие виды на урожай нынешнего года, про искусство. Но я всё  ждал момента, когда за вас словечко замолвить. А тут он сам называется: «Возникнут вопросы – обращайтесь ко мне лично». – «Есть один, который без Вас, товарищ Куличенко, не решить». – «Слушаю внимательно». Говорю, что нашли потрясающее место съёмок в настоящем казачьем хуторе с уцелевшими домами и дворами. Рядом – бывшая линия обороны, где сохранились окопы и траншеи. Эта правдивость усилит художественную часть фильма и придаст ему достоверность. Да и денег меньше потратится на декорации.
– Чудесно! – воскликнул первый и следом спросил: – А заковыка-то в чём?
– Хуторок по фильму сгореть должен. А в нём осталась одна семья. Двое пенсионеров. Без родных, без близких. В Клетской квартир нет, и не скоро будут, а съёмочной группе пора приступать к работе.
Секретарь думал недолго, позвонил кому-то и произнёс:
– На заводе «Красный Октябрь» сдаётся новый дом. Исполком ещё не всё причитающееся ему жильё распределил, так что поможем вашим хуторянам. Привозите ветеранов в Волгоград.
– А у них и колхоз носит такое же название, как завод!
Леонид Сергеевич засмеялся: «Тем более!»
Так что едем завтра на смотрины.
… Предложили мелологовцам несколько квартир на разных этажах. Они куда не войдут – ахают: и свет, и вода, и ванная… Да неужто им такая же достанется?
Режиссёр подтверждает: какую выберете – та ваша, в ней и устроитесь. Остановились на южной стороне второго этажа, потому что подниматься невысоко, балкончик есть с видом на окрестности. Благодать! «Поживём на старости лет, припеваючи: ни за водой не нужно тюлюпать, ни с дровами-углём возиться, ни в огороде корячиться, ни на базах упираться, – рассуждают промеж собой. – Ешь-пей, гляди в окошко, гуляй по парку да с жильцами по дому  сумерничай. Рай, да и только. Дай бог здоровья и тебе, Сергей Фёдорович, и городскому начальству, и всей власти советской».
Бондарчук спросил шутейно:
– Когда же будете перебираться в город?
– Да хоть сейчас. Мы со старухой, конечно, сомневались малость, но узлы с добром связали.
– Молодцы! Завтра же перевезём.
Выделили им грузовик, солдат в помощь. Те быстро погрузили пенсионерскую утварь и в завершение их стараний Карпыч предложил:
– Ребятишки, слазьте на подловку, чебак донской, вяленый, возьмите, посолонитесь. И мне пару штук оставьте для новоселья и знакомства с соседями.
Служивые мигом на чердак метнулись, вынесли лещей, добрячих, жирных. Отвезли хуторян в город, вернулись обратно и решили ещё раз слазить под крышу куреня. Вдруг там рыба осталась, в потёмках не замеченная. Не пропадать же добру! Полезли, стали шарить. Не нашли ни лещей, ни подлещиков. Только горы тряпок по углам. Полюбопытствовали, ковырнули один из ворохов, под ним скрывалось что-то под пологом. Откинули его и ахнули: пулемёт! Начали проверять остальные навалы. Там таились гранаты, винтовки, патроны в цинковых коробках. Вот так сюрприз! Спустились солдатики вниз, посовещались и доложили о находке лейтенанту. Тот попросил молчать об арсенале, а сам рванул в райком партии:
– Товарищ секретарь, оружейный склад нашли на чердаке деда, которого в город вывезли. КГБ нужно вызывать – это ж не шуточки!
Партиец почесал за ухом и промолвил врастяжку:
– Пого-оди-и ты с чекистами. Сначала с председателем колхоза побеседуем, он всех людей знает. Выясним, что да как. Возможно, Александр Петрович раскроет тайну схрона… Он, по-моему, вместе с этим старичком во время Отечественной технику за Дон переправлял. А уж если не растуманится…
 … Председатель, выслушав новость, ухмыльнулся:
– Как же война напугала Махно…  До старости собрался воевать… А?!
– А при чём тут анархист?
– Не при чём. Григория с молодости так кличут. Он, как Нестор Иванович с патлами ходил, те у него кудрявились, девчатам нравились. Ну, Гриня перед ними и выпендривался, чудил, что на улице, что на работе.
Механизатор отличный, работник добросовестный, но иногда его «заносило» и мог вредному, по его мнению, человеку ворота привязать к крылечку куреня, а потом ходить и громче всех возмущаться безобразиями, что молодёжь вытворяет.
А то напялит на себя полушубок наизнанку и давай девок ночью пугать! Или ради смеха картофелиной выхлопную трубу заткнёт и потешается над тем, как шофёр мучается, отыскивает неисправность в машине…
Бригадир после одной из его шуток в сердцах бросил: «Гришка, от ты вредный! Прямо Махно, а не тракторист!»
Летом сорок второго немцы двинулись от Воронежа в сторону Серафимовича и Клетской, чтобы помочь Паулюсу взять Сталинград. Пришло распоряжение эвакуировать технику и скот за Дон. Животину погнали раньше, а мне,  передовику производства и активному комсомольцу, поручили трактора выводить. Мы с Махно, с Григорием, значит, работали в МТСе, были на «броне», нас на фронт не призывали. Возглавляемая нами колонна припылила до переправы через Дон. Подъехали, а там, боже мой, что твори-ится! Берег забит людьми, скотиной, техникой, военными… Шум, ругань, каждый требует перевезти его за реку вне очереди! С горем пополам втиснулись на паром и на другой стороне укрылись в леске. Я, как старший колонны, побежал искать хоть какое-то начальство, чтобы узнать, куда дальше двигаться. Возвращаюсь, а трактористов моих нет! Бросился искать, туда, сюда бегаю, кричу, злюсь. Надыбал всё же. Сидят соколики под кустом с винтовками. Где, когда успели достать? Начал шуметь: «Почему технику бросили? Сейчас же возвращайтесь! Трактора нужно дальше гнать!» – «Тебе надо, ты и гони, а мы остаёмся». – «С ума сошли?! Ну-ка быстро по местам!» – и хватаюсь за пистолет, что выдали. А они на меня винтари наставили: «Санёк, не дури. Пока достанешь свою пукалку, успеем в твою телу пару пуль всадить. Не мешай нам. Мы идём воевать». И пятясь, не опуская стволов, скрылись среди зарослей. Я нашёл среди беженцев ребят, умеющих управлять машинами, доехал с ними до назначенного места.
Когда фашистов прогнали, вернулся обратно. И хотя был молодой, назначили председателем. Тут и весна подоспела. Техника есть, а работать на ней некому: девчонки и мальчишки в станице да в хуторах остались. А из них механизаторы, как из меня балерина. То завести трактор не могут, то руль не удержат и в балочку скатятся, то поломаются и не знают, как отремонтироваться. Мечусь по полям, стараюсь помочь им, подбодрить, иногда поругать – да разве ж одному возможно за всеми уследить!? Ей-богу, до слёз доходил! А колхоз плетётся по вспашке в самом хвосте района... Меня «на ковёр» в райком вызывали и моих оправданий и слушать не хотели. Заявляли: а как же другие хозяйства управляются? Как хочешь, а план давай! Ищи внутренние резервы, увеличивай обороты. А где мне те резервы взять?! И так, и сяк голову ломал, ничего придумать не мог.
Однажды мне супруга заявляет вечером:
– Махно объявился.
– Ты не путаешь? Я б узнал о его приезде первым.
– Утречком, по туману, выгоняла корову. Смотрю, крадётся к своему куреню. Озирается по сторонам и тащит мешок. Тяжёлый, видать. По земле волокёт.
– Откуда же он взялся? И чего таскает?
– Вот и узнай.
Как смерклось, отправился в засаду. Сижу за кусточками, поджидаю Гришку.
До утра караулил, перед рассветом придремал, а проснулся от шороха. Глядь, и впрямь анархист мелологовский упирается, куль прёт. В сарай его затащил, а сам в хату направился. Не успел дверь закрыть, потому что я уже держался за наружную ручку. Глянул он на меня и спокойно спросил:
– А. это ты, Сашок?
– Не Сашок, а Александр Сергеевич, председатель колхоза.
– Вона как! Проздравляю, Александр Сергеевич. А что, в обязанности председателя входит слежка за станичниками?
– Положим, не входит, но пришлось. Чего это ты скрываешься и чего  тягаешь?
– Ну, раз заявился, пошли погутарим.
В горнице сели за стол. Повторяю:
– Чо людей сторонишься? А в сарае чего хоронишь?
– Всяко разно. Винтовки, патроны, гранаты…
– Зачем они тебе?
– А вдруг немцы возвернуться? Вот тогда арсенал мой и пригодится. Ошибок сорок первого не повторим. Встретим врага во всеоружии.
– Ты никак спятил? Фрица бьём так, что в обратную дорогу ему вряд ли захочется.
– Не скажи! Под Харьковом его вроде припёрли до полусмерти, а он вывернулся и гнал нас до самого Сталинграда! Так что оружию ой как надо иметь про запас…
– Гриш, скажи честно, дезертировал? Не боись, не донесу.
Он покраснел (рассвело уже, видать хорошо в курене), да как гаркнет:
– По ранению в отпуск пришёл! Я кровя проливал. У меня и мядаль имеется! «За боевые заслуги».
– За боевые услуги, – усмехаюсь.
– Это ты, могёт быть, тутечки кому-то услуживал, раз на фронт не попал!
– Ты на меня не ори, – отвечаю. – Без тыла армия и голодная, и холодная, и разутая будет. Если б все на фронт рванули, кто бы бойцам хлеб пёк, полушубки шил, танки да самолёты выпускал? А? – тихо говорю, а самого злость распирает: ишь, нашёл, чем попрекать! И перехожу в атаку: – Ежели на побывку приехал, чего, как суслик в норке прячешься? Сдам в милицию – пускай там выясняют, что да как.
– Сдавать меня никакого резона нет.
– Почему?
– Потому, что не за что, во-первых, а во-вторых, тебя же и засмеют: вместо того, чтобы искать механизаторов, вынюхиваешь шпионов и дезертиров. А то и взгреют, как следует за клевету на красноармейца. Не то поле пашешь, Санёк…
Я призадумался: а ведь прав Махно – обсмеют или отчитают. Но отступать не собирался. Спросил:
– В военкомате был?
– А как же! В хуторе не казался, потому что хотел оружию собрать, приготовить её к бою, а уж потом в конторе побывать и возвращаться на передовую.
– Как был Махно, так им и остался! Всё дуркуешь. За ум пора браться. Ты же старше меня лет на десять.
– Чуть поболе.
– Значит так, боеприпасы – в балки! Никому не расскажу о твоих подвигах (сам понимаешь, дело трибунальное), но, друг сердешный, выходишь на работу, садишься за трактор и пашешь день и ночь. Ясно?
– Да я, знаешь, как по земле соскучился! Но отпуск-то заканчивается…
– К военкому съезжу. Попрошу его восстановить твою «бронь». А ты сегодня, сегодня же! на трактор! Не моё дело, когда будешь умываться, обедать-ужинать, а норма вспашки должна не только выполняться, но и перевыполняться!
И, знаете, Махно вкалывал как проклятый! Видимо, и впрямь истосковался по работе! С машины, казалось, не слезал ни днём, ни ночью. И колхоз выполз с последнего места, наверстал упущенное, а меня перестали в райком вызывать.
Григорий в дальнейшем трудился так, что на Доске почёта его фотография висела.
Сроду бы и не подумал, что до старости лет арсенал свой хранил и столько лет готовился к обороне…
Не трогайте его. Пусть доживёт в спокойствии и радости последние годы. Он заслужил это. Всё равно рвёте мины и снаряды, что находите в полях, уничтожьте и припасы Карпыча.

… Спустя некоторое время после окончания съёмок при въезде в станицу Клетскую вырос птичий городок, что утопает теперь в зелёной зоне.
То, как Сергей Фёдорович помог строительству комплекса, который потом один за весь район выполнял план поставки яиц государству и привёл председателя к званию Героя Социалистического труда, тоже достойно картины, ведь в этой истории переплелись кинематограф, война и люди. Но это уже другой сюжет, другое кино.

Суровикино, декабрь 2016 года.

Источник:
Волжанин : литературно-художественный альманах. Вып. 5 / ВООО «Союз военных писателей ; сост. З. В. Коломейцева. – Волгоград : ООО «Новые краски», 2018. – 284 с. : ил.


[1] катух – хлев для мелкого скота
[2] подшаманить – подправить
[3] чапельник – держак для сковороды без ручки
[4] выход – погреб
[5] у казаков в разговоре отсутствует средний род (применяется только мужской и женский)
[6] уберётся - в данном случае умрёт

Комментариев нет:

Отправить комментарий